Грамматика институтов

Как же общепринятые представления о поведении «рациональных материалистов», вытекающие из стандартной модели рационального выбора, могут быть согласованы с данными как полевых наблюдений, так и лабораторных экспериментов? Для этого, полагает Остром, необходимо реконструировать и обогатить базовую модель человека, используемую в социальных науках [Ostrom, 1998а].

Неизменный интерес к проблемам языка науки, стремление к его упорядочиванию всегда отличало Э. Остром от многих исследователей-институционалистов, готовых каждый раз «с нуля» изобретать собственную терминологию без оглядки на то, как те же термины уже использовались другими авторами. В «Грамматике институтов» она попыталась определить и классифицировать первичные элементы, комбинации которых могут образовывать более сложные институциональные конструкции. Остром предложила различать три базовых типа институциональных высказываний, относящихся либо к «общим стратегиям», либо к «нормам», либо к «правилам». По ее мнению, их четкое разграничение является первым необходимым шагом на пути теоретического осмысления наблюдающегося многообразия институтов.

Понятие «стратегии» используется Остром в стандартном значении, принятом в теории игр. Высказывание о стратегии представляет собой инструкцию, практический совет («делай так-то») и должно содержать три обязательных элемента: 1) обозначение тех, кому оно адресовано («несовершеннолетние дети», «жители данного города», «депутаты парламента», «акционеры публичных корпораций» и т.д.; если уточнения такого рода отсутствуют, это означает, что высказывание адресовано всем); 2) обозначение желательного положения вещей или желательных действий, на которые оно направлено («находиться дома после 10 часов вечера», «не сорить», «не перебивать выступающего», «голосовать на общем собрании акционеров» и т.д.); 3) обозначение ситуаций, к которым оно относится («если рядом нет родителей», «если они находятся на улице», «если выступающий не превысил лимит времени», «если бюллетень для голосования оформлен надлежащим образом» и т.д.)- Однако высказывания о стратегиях становятся «институциональными», только если они разделяются всеми или по крайней мере многими участниками взаимодействия; в противном случае они утрачивают реальное поведенческое значение.

При переходе от «общей стратегии» к «норме» к трем предыдущим элементам добавляется еще один, а именно глагол в модальной форме — «может», «должен» или «не должен» («после 10 часов вечера дети, если рядом нет родителей, должны находиться дома»; «жители не должны сорить на улицах», «депутатам не разрешается перебивать выступающего, если он не превысил лимит времени»; «акционеры публичных корпораций могут (имеют право) голосовать на общих собраниях, если бюллетень для голосования оформлен надлежащим образом» и т.д.). Согласно Остром, принципиальное отличие «норм» от «общих стратегий» состоит в том, что благодаря им разрешенные или запрещенные действия могут приобретать в глазах участников дополнительную ценность сами по себе — независимо от того, к каким результатам они приводят. Эту добавочную ценность она обозначает термином «дельта-параметр». Дельта-параметр отражает нематериальные выгоды и издержки, возникающие при соблюдении или нарушении различных социальных норм (таких как «не лги», «держи слово» и т.п.). Используя терминологию теории игр, можно было бы сказать, что учет таких выгод и издержек меняет величину ожидаемых платежей, получаемых игроками при выборе альтернативных стратегий.

«Дельта» может быть как положительной (в случае выполнения нормы), так и отрицательной (в случае ее нарушения); ее источниками могут выступать как внутренние факторы, так и внешние. Таким образом, ее можно представить как сумму из четырех малых «дельт». Пример внутренней положительной «дельты» — чувство удовлетворения и гордости, которое испытывает человек, сумевший не поддаться искушению и несмотря ни на что не нарушить некую норму; пример внутренней отрицательной «дельты» — чувство вины, которое он испытывает, преступив эту норму; пример внешней положительной «дельты» — желание поднять себя в глазах окружающих, строго придерживаясь некой нормы; пример внешней отрицательной «дельты» — страх уронить себя в глазах окружающих, нарушив эту норму.

Существование внешних «дельт» невозможно без подключения к взаимодействию еще одного участника — наблюдателя, который следит за соблюдением норм, фиксирует случаи их нарушения и сообщает об этом окружающим. (Излишним его присутствие оказывается только в моделях с совершенной информацией.) Функции подобного мониторинга могут выполняться как всеми членами социальной группы сообща, так и агентами, специализирующимися на этом виде деятельности. (В современном мире этим, в частности, активно занимаются средства массовой информации.) С появлением фигуры «мониторщика» возникает потребность в дополнительной норме, которой бы регулировалась уже его деятельность. (В случае СМИ это может быть, скажем, норма, гласящая, что «журналистское расследование должно быть честным».) При неэффективном мониторинге значения внешних «дельт» начинают стремиться к нулю и предписание лишается институциональной значимости.

Переход от «нормы» к «правилу» сопровождается появлением еще одного элемента — оговорки «иначе» (or else), «в противном случае» («иначе непослушных детей ждет наказание розгами»; «иначе те, кто не соблюдают чистоту, будут оштрафованы», «в противном случае депутат, мешающий выступать другим, на месяц лишается доступа к парламентской трибуне», «в противном случае лица, создающие препятствия для участия акционеров в общем собрании, будут подвергнуты штрафу», и т.д.). Согласно Остром, формулировка «правила» в отличие от формулировки «нормы» всегда содержит указание на то, что должно последовать при его несоблюдении — какие издержки в таком случае предстоит понести нарушителю.

Всякое «правило» должно опираться на некую другую «норму» или некое другое «правило», определяющее, во-первых, диапазон предполагаемых санкций и, во-вторых, инстанцию, призванную приводить их в действие. В результате функционирование «правила» оказывается невозможным без появления еще одного участника взаимодействия — «контролера», налагающего санкции. (Хотя во многих случаях функции мониторинга и инфорс-мента совмещаются и возлагаются на одного и того же агента, так происходит не всегда.) При неэффективном инфорсменте «правило» в лучшем случае вырождается в «норму», а в худшем вообще теряет институциональную значимость.

Связь между нормами и правилами, как показывает Остром, может быть неоднозначной. Она приводит конкретные примеры из опыта разных стран, когда неформальные социальные нормы вытеснялись жесткими формальными правилами, вводившимися по инициативе политических властей; из-за этого нормы с течением времени переставали воспроизводиться и в конце концов отмирали. В этом контексте она делает проницательное замечание, по-видимому, особенно актуальное для обществ переходного типа: «...возможно, худшим из всех миров является тот, где власти навязывают правила извне, обладая при этом малой способностью осуществлять их мониторинг и налагать наказания за их нарушение. Кооперативное поведение вполне может поддерживаться в мире с жестким внешним мониторингом и наложением санкций, вследствие чего в нем не возникает острой потребности в формировании каких-либо внутренних норм. В мире без внешних правил и внешнего мониторинга могут формироваться нормы, направленные на поддержание кооперативного поведения. В промежуточном же случае слабый внешний мониторинг оказывается достаточным, чтобы подорвать стимулы к формированию социальных норм, но недостаточным, чтобы лишить поведение, связанное с жульничеством и обманом, привлекательности в глазах большинства игроков из-за низкого уровня риска быть пойманным» [Ostrom, 2000, р. 147—148]. Похоже, что в российском случае мы имеем дело как раз с таким худшим из возможных институциональных миров.

На первый взгляд, может показаться, что остромовская таксономия институциональных высказываний представляет преимущественно классифи-каторский интерес. Но это лишь на первый взгляд. Дело в том, что переходы от стандартных игровых ситуаций к ситуациям с общими стратегиями, от ситуаций с общими стратегиями к ситуациям с присутствием норм и от ситуаций с присутствием норм к ситуациям с наличием правил неизбежно сопровождаются, во-первых, изменениями в платежных функциях игроков и, во-вторых, нарастающим усложнением самой игры (увеличением числа возможных исходов).

Как это происходит, можно показать на примере классической дилеммы заключенного. Как хорошо известно, достигаемое в ней равновесие является субоптимальным: оба преступника признаются и получают более длительные сроки заключения, чем в том случае, если бы они действовали кооперативно, отказавшись давать показания друг на друга. Теперь предположим, что преступники придерживаются на следствии общей стратегии, например, такой: «не признаваться, пока при очередном аресте не признается подельник; но после того как он хотя бы один раз признался, при всех последующих арестах признаваться». В рамках бесконечных игр наличие стратегии, разделяемой обоими участниками, уже создает теоретическую возможность достижения оптимального исхода. Его вероятность становится еще выше, если обоими преступниками усвоена норма, гласящая, что «своих сдавать нельзя». Ее нарушение может сопровождаться для них отрицательной (например, чувством вины), тогда как ее соблюдение — положительной (например, чувством гордости) внутренней «дельтой». Кроме того, в первом случае их поведение может осуждаться (отрицательная внешняя «дельта»), тогда как во втором — одобряться (положительная внешняя «дельта») окружающими. При достаточно больших значениях дельта-пара-метра платежная матрица может подвергнуться настолько радикальному переструктурированию, что Парето-эффективный исход (не признавать-ся/не признаваться) станет равновесным. Зона кооперативного поведения окажется еще шире, если в клане, к которому принадлежат преступники, действует правило «сдавший своих заслуживает смерти» (инфорсмент этого правила может обеспечиваться как главой клана, так и совместно всеми его членами). Наличие такого надежно защищенного правила дополнительно повышает шансы на достижение оптимального результата.

Использование общих стратегий, норм и правил значительно усложняет сам процесс принятия решений. В таком более богатом институциональном контексте выбор игроками наиболее предпочтительных стратегий помимо исходных платежей будет определяться: 1) изменениями в платежных функциях за счет добавления хотя бы одной ненулевой малой «дельты»; 2) изменениями в платежных функциях вследствие учета санкций за возможные нарушения; 3) вероятностью, что нарушения будут обнаружены; 4) вероятностью наложения санкций при их обнаружении [Crawford, Ostrom, 1995, р. 594]. На самом деле ситуация окажется еще сложнее, так как поведение агентов, осуществляющих мониторинг и наложение санкций, также должно будет подпадать под действие определенных норм. Эффективность их «надзорной» деятельности будет во многом определяться тем, насколько хорошо и глубоко усвоены ими эти нормы (т.е. величиной соответствующих «дельт»). Очевидно, что при таком усложнении параметров игры число теоретически возможных равновесий значительно возрастает и ситуация утрачивает однозначность, типичную для простейших «безынституциональных» моделей рационального выбора.

Нельзя сказать, чтобы понятийный аппарат, разработанный в «Грамматике институтов», получил всеобщее признание. Однако значение этой работы Остром не исчерпывается попыткой расчистить концептуальное поле институциональной теории. В ней было впервые показано, как соотносятся между собой элементарные единицы институционального анализа — общие стратегии, нормы и правила, и как пользование ими открывает возможности для выхода из всевозможных ловушек, связанных с различными социальными дилеммами. Меняя структуру стимулов, направляющих поведение индивидов, они позволяют получать более эффективные результаты, хотя, конечно же, не гарантируют их обязательного достижения. Соответственно то, что невозможно в стерильном де-институционализированном мире, оказывается возможным в мире, обладающем жестким институциональным каркасом.

В «Грамматике институтов», а также в последующих работах Остром, был намечен путь к преодолению разрыва между теоретическими представлениями, выработанными в рамках стандартной модели рационального выбора, и эмпирическими свидетельствами многочисленных полевых и лабораторных исследований. Возможно, наиболее важным их результатом стала демонстрация того, как учет институциональных факторов способен обеспечить переход от моделей рационального выбора первого поколения, где действуют обладающие совершенной информацией, но лишенные при этом какого-либо морального измерения гиперрациональные индивиды, к моделям рационального выбора второго поколения, где действуют обладающие несовершенной информацией, но не чуждые при этом моральных ценностей ограниченно рациональные индивиды [Ostrom, 1998а, р. 15].