(і)Колонат

Первоначально слово «колон» означало просто свободного земледельца.

Когда рабов стало недостаточно для того, чтобы с выгодой вести сельско-хозяйственные работы их насильственно-объединенным трудом, тогда стал неизбежным переход к индивидуальной обработке земли: а она могла быть успешной только в том случае, если сам производитель был заинтересован в возможно большей производительности труда. Землевладельцы начинают сдавать участки своим рабам, давая им орудия и предоставляя заводить собственное хозяйство, и требуя с них за это оброков, в виде определенной части продукта, иногда — определенной суммы денег, а также, нередко, отбывания некоторых трудовых повинностей (барщина) в собственном хозяйстве господина. Впервые начало практиковать такую систему, повидимому, само государство в своих обширных доменах, разбросанных на всем пространстве империи,—уже в начале II века после нашей эры. Там же, можно думать, первоначально складывались те обычные, а затем и правовые нормы, которыми регулировалось впоследствии положение колонов и на землях частных владельцев.

Государство стремилось привлечь на свои земли вольных арендаторов, особенно из числа прежних легионеров, а также разорившихся крестьян. Им предоставлялись участки земли на льготных условиях, но с тем, чтобы они их не покидали больше. Вначале, вероятно, и это последнее условие не было обязательным юридически; но потом, когда возделывание земли становилось все менее выгодным, и ее все чаще бросали, государство, терпевшее от этого убытки, начало ограничивать свободу арендаторов в этом отношении.

Что касается колонов из свободного сословия, то первоначально их права не были, конечно, так ограничены и они были просто арендаторами; но впоследствии государство, прикрепившее к земле своих вольных колонов, оказало ту же услзту и частным землевладельцам, и юридически колонат свободный все более смешивался с несвободным. Но уже самый факт юридического стеснения свободных колонов ясно говорит о том, что положение колонов было крайне тяжелым, и среди них наблюдалась в значительных размерах тенденция к бегству от земли; а следовательно, настоящего возрождения сельского • хозяйства колонат античному миру не принес. О том же самом говорят и происходившие временами в провинциях восстания колонов, которые правительству приходилось подавлять.

Падавшая доходность земледелия вынуждала владельцев увеличивать повинности колонов, а правовая защита колонов государством, которое само разлагалось и становилось великим бременем для населения,—эта защита на деле в большинстве случаев оказывалась фиктивной; продажный чиновник, равнодушный к закону, всегда мог легче столковаться с помещиком, чем с его крепостным или полу-крепостным крестьянином.

Таким образом разрушение римского государства с его бюрократией было необходимо для того, чтобы могли вполне развиться те новые отношения, которые намечались в колонате.

Это случилось с организацией земледелия, как случилось с армией. Мы уже знаем, что она в IV—V веке стала германской по своему составу; она не могла дольше быть опорой для чуждых германцам форм жизни; и совершившийся факт был оформлен низвержением императорской власти. Старый цикл исторического развития кончился, начинался новый.

6.

Жизнь античного мира не прошла бесследно для последующего развития человечества: он оставил по себе огромное культурное наследство. Оно лежало в самых различных областях со- циально-трудового процесса, n было использовано последующими социальными формациями в самые различные эпохи, облегчая и ускоряя прогресс общества.

Дажо непосредственно-материальные остатки античной культуры были очень многочисленны и важны. Грандиозные образцы строительного искусства и инженерного дела — дворцы, храмы, цирки, укрепления, знаменитые военные дороги, водопроводы, каналы и т. под. Если сначала ими только пользовались кое-как, неумело и зачастую хищнически-разрушительно, ближайшие наследники—германские варвары, то позже многому по ним учились арабы, а затем и сами европейцы, особенно в эпоху возрождения.

То же самое можно сказать о памятниках искусства, особенно скульптуры и поэзии. Нам не приходится рассматривать здесь их роль в развитии всемирного искусства нового времени, но известно, насколько она была значительной, во многом — решающей.

Технические и научные знания древнего мира частью незаметно распространились и расплылись в феодальном мире средних веков, повышая собою его культуру; частью же, и притом большей частью, целый ряд столетий они лежали под спудом, хранясь в старых манускриптах, пока не пришли те поколения, которые в силах были понять и принять их.

Всего очевиднее обнаруживается такой смысл обращения к древности в распространении тогда по Европе римского права. Его душой, его организующим началом был, как мы знаем, принцип частной собственности, основанной на обмене, тот самый принцип, который на границе нового времени прокладывал себе дорогу, разрушая старые, натурально-хозяйственные и общинные формы собственности. И принятие римского права послужило тогда могучим орудием выполнения этой жестокой, но исторически- необходимой работы. Но было еще одно гигантское наследство, которое непосредственно от античного мира принял мир феодальный; то была церковь с оо ученном,. Мы уже видели,как велико было ее жизненное значение в феодальной системе. Теперь же отметим в общих чертах причины возникновения этой организации с ее экономической и с ее идеологической стороны.

По теории Каутского, так увидим, не вполне достаточной, христианство было идеологией античного пролетариата. Зародилось оно, согласно его собственному преданию, в виде маленькой коммунистической секта среди евреев Палестины. Пролетарских элементов имелось достаточно в городах Палестины, крестьянство которой разорялось и благодаря ростовщичеству, и благодаря римскому гнету. Склонность к коммунизму всегда свойственна классам пролетарским, т.-е. лишенным собственности. Но у люмпен-пролетариата тех времен, жившего непроизводительной жизнью, типичным являлся именно коммунизм потребления, а не коллективизм производства. Это и было основною чертой первых христианских организаций, связь которых воплощалась в общих трапезах, и идеал которых заключался в разделе имущества богатых между бедными для потребления.

Что касается теоретической стороны первоначального христианства, то для нее было характерно отрицательное отношение к тогдашней культуре вообще, в том числе к положительным знаниям, философии, искусству. Такая точка зрения была естественна для элементов, лишенных доли в этой культуре.—Далее, характерен был для христианства мессианизм, т.-е. ожидание избавителя, который должен прийти и спасти человечество от всех бед (учение о втором пришествии). Среди евреев Палестины мессианизм этот был выражением жажды избавления от эксплоататор- ского владычества чужеземцев, которое в долгом ряду веков тяготело над еврейским народом, переходившим от одних властителей к другим. Специально же у пролетариев мессианизм принял более глубокий смысл—жажды избавления от всех бедствий этого мира, т.-е., в сущности, от бедствий социального положения люмпен-пролетариата.—Наконец, нравственное учение христианства о кротости, смирении, любви частью вытекало из того же социального положения пролетариев, подавленного и униженного, частью—из коммунистического характера секты.

Из Палестины новая организация вместе с ее учением распространилась по всей Римской империи, находя благоприятную почву в пролетариате городов и в прочих угнетенных, экономически и политически, элементах общества, особенно в рабах. Своим мессианизмом и враждою к «миру сему» христианство привлекало и захватывало также тех представителей высших классов, которые глубоко и болезненно воспринимали процесс общественного разложения, и жили мечтами, в отрицательных чертах отражавшими этот процесс. Для них христианство явилось готовой и целостной систематизацией мечтаний, ставших главным содержанием их паразитически-пустой жизни, уж© пресыщенной всеми наслаждениями, какие могло им дать богатство и утонченная, но дряхлая культура. Благодаря таким прозелитам, в кассы христианских общин стекались пожертвования, которые вместе с гро- шами пролетариев составляли солидную экономическую опору для организации в ее коммунистически-благотворительных задачах; дело общих трапез развивалось и расширялось, а с ним и популярность и влияние церкви.

Накоплявшееся имущество церкви требовало серьезных забот и умелого употребления; благодаря этому, во главе церкви стали в конце концов не пропагандисты ее учения (апостолы), а деловые люди, опытные администраторы—епископы. Они сумели ввести в организации хорошую дисциплину, что чрезвычайно увеличило ее силу, но в то же время сумели вытравить из ее практики и теории те элементы, которые для господствующих классов и для государства должны были представляться революционными. Дух коммунизма сменился духом простой благотворительности; были отброшены всякие крайние требования к имущим классам, особенно требование о передаче всего своего имущества организации; подчеркивалась обязательность повиновения властям, и царство мессии мало-по-малу оказалось «не от мира сего». Тогда-то государство прекратило свою, вначале очень энергичную и суровую борьбу против церкви, а решило, напротив, попытаться найти и для себя опору в ее возраставшей силе. Б начале IV века церковь была объявлена государственным учреждением, ее учение—господствующею религией.

С тех пор церковь могла развиваться совершенно свободно, а наибольшее влияние в ней окончательно захватили высшие классы, которые и сделали ее орудием своего господства. Тогда-то была, выработана в существенных чертах ее систематическая догматика, в которой уже с трудом можно уловить следы ее первоначального происхождения. В таком виде церковь досталась по наследству средневековому феодальному миру, в котором она и выполнила свою организующую роль в грандиозных размерах.

Есть основания думать, что изложенная теория, правильно указывая первые источники христианства, недостаточно полна в анализе его развития. Оно было идеологией всех угнетенных и обездоленных древнего мира, это несомненно; только, быть может, еще в большей мере идеологией рабов, а затем колонов, чем пролетариев. Историки отмечали особенно широкое распространение его между рабами. Его очень существенные черты представляют отпечаток жизненных условий именно этого класса. Схода относится, прежде всего, характерная для него крайняя авторитарность, проникающая его учение, а с нею—дух кротости, непротивление, смирение и т. д. Для пролетариев, людей свободных и в большинстве свободного происхождения, в своей бродячей, полной безделья жизни не связанных с конкретными авторитетами, которые систематически руководили бы их трудом и подавляли бы их волю, такая рабская задавленность, какая выступает в представлении христианства о мире, с одной стороны, в его нравственном учении—с другой, вряд ли естественна; для рабов же она как нельзя более понятна. Нравы люмпен-пролетариата не были мягки; его склонность к жестоким зрелищам, кровавым развлечениям достаточно известна—черта весьма мало христианская;

для рабов же, которые чаще всего сами бывали жертвами подобных развлечений (гладиаторские игры, травля зверями) христианское отвращение ко всякой жестокости вполне естественно, особенно, если вспомнить обычное обращение с ними их господ. Далее, вне влияния каких-либо производительных элементов общества трудно объяснить развившуюся в дальнейшем связь христианства с производительными ассоциациями—монастырями; тут чувствуются трудовые привычки рабов и колонов. Наконец, всего загадочнее с точки зрения теории Каутского должен представляться факт необыкновенно, по тем временам, быстрого развития самой прочной и удивительно стройной организации на основе наиболее дезорганизованных, наиболее разбросанных и анархичных элементов тогдашнего общества. Основу организации должны были, во всяком случае, составлять элементы иного типа, в достаточной мере организованные самой жизнью. Рабы удовлетворяли этому условию, может быть, в наибольшей степени.

Тем не менее, христианство, несомненно, было синтетической идеологией, объединявшей опыт различных угнетенных групп общества. Можно сказать, что христианство было прежде всего идеологией всех пролетариев античного мира в широком и общем значении этого слова. Ведь, рабы и являлись трудовым пролетариатом, но только—подневольноЛтрудовым, для которого труд был ненавистным, не положительным, а отрицательным содержанием жизни, тогда как для пролетариев-паразитов он вообще но был содержанием яшзни. А за пролетариями христианство оказалось близко подходящей идеологией для всех угнетенных, и в значительной мере, далее, вообще для всех, страдавших от вырождения древнего мира. В этом нет ничего исключительного и странного: только классовая борьба резко отчеканивает различные классовые идеологии; там же, где ее нет,—а напр., между рабами и пролетариями ее, конечно, не было,—там обычным является создание общей идеологии для жизненно соприкасающихся между собою групп.

По той же самой причине христианство, перейдя в средневековый мир и приспособившись к его жизненным отношениям, могло стать общей феодальной идеологией, общим религиозным мировоззрением сеньеров и крестьян, господствующих и подчиненных. Без этого оно не могло бы выполнить своей колоссальной исторической роли как в сфере собственно экономической, так и в политической, где Римская церковь выступила как заместительница Римской империи в оболочке, соответствующей потребностям феодального общества.